Храм Вятки с 300-летней историей

 

817831

Большинство текстов церковных песнопений возникло не позже IX–XI веков, современный человек в своей жизни с вещами такой древности встречается обычно в музеях, в каких-то археологических собраниях. А на богослужении в храме он каждый день повторяет и слышит эти древние слова как свои.

О языке

Каждый, кто хотя бы иногда заходил на богослужение, наверное, помнит какие-то сочетания слов из богослужебных  текстов и успел почувствовать, какой силой и красотой они обладают: «Свете тихий», «Честнейшую Херувим», «Покаяния отверзи ми двери»… Большая часть литургических песнопений переведены с греческого. Переведены не на русский, а на церковно­славянский язык. И переведены давно, много веков назад. Церковно-славянский язык не может быть понятен без того, чтобы его предварительно не изучать.  Он может казаться понятным, но это еще хуже. Приведем такой пример из литургического песнопения: «Изменил еси доброту зданий».  Поймет ли человек, исходя из русского языка о чем  здесь говорится? А это значит: «Ты Господь искупил красоту творений». Иначе говоря: «Ты заплатил за то, чтобы Твоему  творению вернулась изначальная красота». «Здания» по-славянски — создания, творения; «изменити» — это искупить, выкупить; «добрóта» — это красота. Вот таким образом смещаются все значения слов, как будто хорошо знакомых нам в русском языке.

Но церковнославянский язык не единственная трудность для понимания богослужебной поэзии. Можно изучить этот язык, как мы изучаем другие иностранные языки: грамматики для этого есть, словарей церковно-славянского мало, конечно, но  тем не менее изучить язык можно. Однако и в русском переводе эта поэзия останется во многом непонятной: необходимы некоторые дополнительные вещи, такие, например, как хорошее знание Священного Писания. Часто в литургическом гимне дается один намек, какая-то пара слов, по которым ты должен понять, куда тебя отсылает это песнопение: например, к пророку Аввакуму. Это, конечно, и традиционная символика, которую тоже нужно представлять, и она не появится в уме просто от одного факта, что текст переведен на современный русский язык. Нужно, наконец, каким-то образом усвоить навыки богословского понимания вещей. Это, пожалуй, самое трудное. И наконец, сама поэтика этих песнопений — это поэтика другого времени, она отвечает другому эстетическому мирочувствию.

О музыке

Церковные, точнее литургические, песнопения в своей смысловой реальности принадлежат не только словесному миру. Прежде всего они неотделимы от распева. Почти всегда они поются, и поются разным образом. Распевы поделены на восемь гласов, и для каждого текста непременно указано: глас такой-то. И если какое-то песнопение поется, допустим, на третий глас, это что-то значит. Меняется не просто распев — меняется общий смысл песнопения.

Основу литургических песнопений составляют малые жанры: прежде всего тропарь. Тропарь — это строфа из пяти-шести строк. В письменном тексте вы не найдете разбивки на строки. Чтение и пение ставит их границы. Целое богослужение составлено из этих малых гимнов, как мозаика. И от того, куда помещена эта строфа в богослужении, меняется ее смысл. Исполняется ли она при полном свете, когда храм освещен торжественно, или в полутьме; стоят люди, слушая ее, или могут сидеть — всё это очень значительно и входит в самый смысл песнопения.

oktoih

О поэтике: «плетение словес»

Поэтика литургических гимнов — византийская, то есть выросшая на основе позднеантичной риторической, очень сложной системы, которую в новейшей поэзии мы уже не встретим. Принцип, по которому строятся эти песнопения, называют «извитием», или «плетением словес». В позднейшей традиции это выражение, «плетение словес», стало уничижительным: какое-то пустое многословие. На самом же деле за словом «извитие» («плетение» — перевод греческого ploke) стоит образ сплетания венка. Литургический гимн как бы сплетает венок: венок победителю, венок, прославляющий тот предмет, о котором он говорит. Ведущий жанр всех литургических гимнов — это гимн, похвала, прославление, благодарственная песнь. Есть, конечно, и покаянные гимны, но самые литургичные по существу — это песни хвалы.

Вот пример «плетения словес», когда берется одно слово и много раз опевается: «по закону, яко закона Творец, закон исполняя». Это всегда опевание какого-то одного смысла, одного слова (в нашем стихе это слово «закон»). И аналог этому мы увидим и в иконописи, и в храмовых росписях — там тот же самый принцип: берется некоторая пластическая тема, варьируется, повторяется (это называют «опевание линий»). Здесь, в гимнографии, — опевание слов, опевание смыслов, а там — опевание линий, цветов и так далее.

 

О связи с другими храмовыми искусствами

Все храмовые искусства, как известно, составляли одно целое. Эта цельность с веками отчасти утрачена. Когда древние песнопения звучат на фоне росписи XIX или ХХ века — это не очень гармонично. Здесь сталкиваются два разных взгляда на мир: тот, которым обладает новый художник, и тот, которым обладал, допустим, создатель древней мозаики или фрески. Храмовая музыка тоже отличается от обыденной современной музыки.

Конечно, и запахи, благовония. И перемены освещения… Огромное целое представляет собой литургическое действо, если на него посмотреть как на произведение искусства. Такого синтеза, наверное, больше в мире не было, когда удалось соединить все виды искусства в одну единую песню хвалы, в приношение, в Евхаристию!

О материале: драгоценности

Новейшее искусство любит делать вещи из ничего, из пустяков. Но храмовый мастер так не делает. Он творит не из ничего, а из драгоценностей. Он берет вещества, которые прекрасны и нетленны сами по себе: золото, смальта, драгоценные камни, драгоценные краски. Так же поступает и составитель песнопений: он берет только прекрасные слова, те, которые он любит и чтит, которые сами своего рода драгоценные камни. И он составляет из них песнопение, не думая менять смысл каждого из этих слов, как это делает новейший поэт. Никаких смещений и остранений тут нет — поэт гимна, составляя «словесную икону», берет слово и любуется им, он дает услышать его во всей силе, потому что само это слово уже драгоценно. «Новизна» и «оригинальность», «своеобразие» —  методы  художника Нового времени — здесь ничего не значат.

Об авторе и читателе

Есть распространенное представление о том, что, в отличие от новой поэзии, авторской, литургическая анонимна, безымянна — наподобие фольклора. Это неверно: у многих из этих текстов есть авторы. Вообще-то, авторы есть у всех гимнов, но не все известны по имени. Часто имена авторов надписаны, и, если мы откроем богослужебные книги Триодь или Октоих, там будет обозначено: сочинение такого-то. Как правило, всё это сочинения, написанные монахами. Но разница между литургической гимнографией и поэзией Нового времени в другом, не в анонимности текста. Попробуем объяснить. Если человек читает, скажем, стихи Пушкина «Я вас любил…», совсем не считаясь с тем, что это стихи Пушкина, а не его, читателя, высказывание, мы не назовем его квалифицированным читателем. Можно в этих стихах находить самую глубокую близость собственным чувствам (как теперь говорят, «стихи про меня»), но между этими чувствами и самой словесной плотью стихов стоит Автор. А если мы будем читать литургические тексты или тексты псалмов и молитв и в это время помнить: это сказал царь Давид, или Исаак Сирин, или еще кто-то, но это не я, — это будет такое же нарушение правил отношения с текстом. Читатель или слушатель в храме должен повторять эти слова «от себя лично». «От юности моея мнози борют мя страсти» — мы читаем это не так, как пушкинские: дескать, царь Давид говорит о своей юности и своих страстях. Нет, каждый произносит эти слова как свои, и говорит о своей юности, и просит об освобождении от своих страстей. И естественно, тут возникает необходимый отбор: не все чувства можно разделить, не все чувства могут быть такими всеобщими, чтобы каждый мог к ним присоединиться. И поэтому может показаться, что набор чувств в литургической поэзии не очень богат. Это не совсем так, но многих привычных для лирики чувств мы здесь в самом деле не встретим (тревоги, например, или подавленности). В литургической поэзии отсечено случайное, мимолетное. Это, в общем-то, монументальная поэзия (как есть монументальное искусство в живописи). И каким бы маленьким — в пять строк — ни был тропарь, в нем есть монументальность. Это монументальность отношения к целому. Каждый текст относится к целому миру, к миру как целому. За ним стоит множество упомянутых или только намеченных сопоставлений с другими литургическими песнопениями, со Священным Писанием, с житиями и так далее.

Coptic

О форме

Литургические песнопения, молитвословные тексты, — это стихи, это поэзия. И здесь встает вопрос: а что это за стихи, что это за форма? И на этот счет нет одного мнения. Многие считают, что церковнославянские тексты — это просто дословный перевод греческих оригиналов, которые на самом деле «стихи», в которых есть «правильные» метры: хорей, ямб, например.

В церковнославянских песнопениях правильных метров явно нет, и на слух они, пожалуй, больше похожи на белые стихи. Трудно определить, где искать структуру этого стиха: в числе слогов, в числе ударений? Ничего из этого не получается. И вместе с тем какая-то ритмическая закономерность там есть, мы это непосредственно чувствуем. Попытка определить молитвословный стих наталкивается на то, что привычными стиховедческими методами (подсчитывая число слогов, распределение ударений или сильных доль) сделать это невозможно. Ближе всего разгадал этот стих итальянский славист Рикардо Пиккио. Он назвал его «изоколическим принципом». Пиккио считал, что то, что создает ритм такого стиха, — это число слов в каждом «колоне», минимальном отрывке текста. Какой длины эти слова, сколько в них безударных слогов — неважно. Это красивое предположение. Оно позволяет увидеть в церковнославянском стихе не дословный (то есть прозаический) перевод греческого, а интересную и совершенно новую в истории стиха ритмическую систему.

О стилях

Огромный корпус литургической поэзии, который заключен в таких собраниях, как Ирмологий, Октоих или Триоди (постная и цветная) , очень разнообразен. Эти стихи созданы не в одно время. Если внимательнее посмотреть, мы увидим в них разный стиль: некоторые гимнографы больше любят пышность и сложность, другие — простоту. Исходной формой всех видов литургических песнопений (а названий у них множество: кондак, тропарь, крестобогородичен, подобен и т. п.) нужно считать тропарь, то есть строфу — небольшую строфу, которая разбивается на пять-шесть строк.

 Само происхождение слова «тропарь» не выяснено до конца. Чаще всего его связывают с такими значениями, как «поворот», «оборот» или «модель». Но есть и другое толкование: оно связывает «тропарь» с греческим словом «трофей», то есть это победная песнь, прославление победы. И в самом деле победа — постоянная тема многих литургических песнопений: то, что совершил Христос, понимается в них как победа, как воинская победа. Христа славят как победителя, выигравшего битву со смертью, с грехом, с адом.

Другой жанр литургических песнопений — стихира — в общем тот же тропарь, но более пространный. В стихире больше повествовательности. Из тропарей, названных по-разному (они могут называться ирмос, икос или иначе, в зависимости от того, в каком месте богослужения они звучат или каково их содержание), складываются большие ансамбли песнопений, которые целиком в богослужение не входят: акафисты, каноны, которые читаются или поются дома или в храме, но уже отдельно от общей структуры литургии.

Но это уже отдельный разговор. Достаточно, наверное, того, что основу всей богослужебной поэзии составляет вот эта маленькая строфа очень сложного богословского содержания. Литургическая поэзия богословствует. Это не эмоциональный, лирический отклик на то, что только что прочитано (имеется в виду комментарий к Евангелию, которое в этот день читается); это преобразование смысла, это открытие его богословской глубины в поэтических образах. 

Вот это — особенность православной духовности вообще: богословие здесь больше всего известно в форме поэзии (и в форме пластических образов: «богословие в красках»). Не в форме систематических трактатов, учебников по богословию, которых обычный прихожанин, как правило, не читал. Все, что он знал, вся его богословская интуиция складывалась из этой гимнографии.

poklonenie_net_na_svete_krasoti_bez_tebja_moj_bog

Пример: богословие рождественского тропаря

Давайте в качестве примера разберем рождественский тропарь. Это прекрасные стихи.

Рождество Твое, Христе Боже наш,

возсия мирови свет разума,

в нем бо звездам служащии

звездою учахуся

Тебе кланятися, Солнцу правды,

и Тебе ведети с высоты Востока.

Господи, слава Тебе!

Дословный перевод этого тропаря на русский язык: «Рождение Твое, Христос Бог наш, засветило для мира свет знания («разум» по-славянски — это знание, понимание). Ведь при нем (при этом свете) те, кто почитал звезды, от звезды научились поклониться Тебе, Солнцу праведности (или Солнцу справедливости), и познать, что Ты — восход свыше».

Вот мы перевели стихи тропаря на русский — стало ли понятнее? Ненамного. Можно догадаться, что речь идет о волхвах. Что те, кто «служат звездам», — это волхвы, и звезда научила их поклониться солнцу: не просто солнцу, но «Солнцу справедливости, праведности». «Свет с Востока», или «Восход свыше», — это таинственный образ из Ветхого Завета, пророческое именование Мессии. То есть каким-то образом языческие волхвы, придя поклониться младенцу, узнали, что именно он — этот самый Мессия, Восход свыше.

Как построено это песнопение? Его ведущий мотив — это мотив света. «Возсия мирови свет разума» — событие Рождества передается так: в мире засветился некоторый новый свет, свет разумения, которого прежде не было; до Рождества в мире была в этом смысле тьма. И в этом свете, только в этом свете, волхвы смогли прочитать то, что говорит им звезда; они служили звездам, но не в их силах было понять, что значит появление этой новой звезды. Звезда — следующий за «светом понимания» световой образ. Звезда ведет их поклониться солнцу и узнать, что младенец, которому они поклоняются, это таинственный Восход, Восход с небес. От ночной звезды тропарь приводит нас к восходящему солнцу.

В продолжение пяти строчек проходит целая ночь: от звездного неба — к близкому восходу. Все эти световые образы — не материальные, они символичны. По-славянски такие невещественные реальности называются «умными». «Свет разума» — это не вещественный свет. «Солнце правды» — это не вещественное Солнце. «Восход свыше» — тем более. Единственное, что здесь похоже на вещественное светило, — это звезда, которая ведет волхвов. Но, поскольку волхвы «служили» звездам, считая их божествами, то и эта звезда — не совсем та звезда, которую изучают астрономы: это божество той религии, которую исповедовали волхвы.

60598730

Итак, мы видим, что свет — основной мотив, на котором построен праздничный тропарь Рождества. Он представляет нам световой небесный пейзаж. Если мы сравним этот поэтический рассказ с тем, что повествуется о Рождестве в Евангелии, то увидим, что ничего похожего там нет. Вот для этого, собствен­но говоря, и существует литургическая поэзия: она толкует смысл повество­ва­ния, она одевает его богословскими смыслами, разнообразными перекли­чками, вписывает в огромный ряд смыслов и значений. Здесь, в нашем тропаре, она делает это при помощи мотива света. И этот мотив имеет прямое богословское значение.

Как известно, во всем Новом Завете есть только два определения Бога (в Ветхом Завете их и вообще нет). И оба эти определения принадлежат евангелисту Иоан­ну. Одно из них — «Бог есть любовь» (1 Ин. 4:8), а другое — «Бог есть свет, и нет в Нем никакой тьмы» (1 Ин. 1:5). Вот, собственно, только с двумя вещами, с Любовью и Светом, Бог как бы уравнивается в этих определениях. И рождественский тропарь берет богословскую тему света, не называя ее прямо, и проводит ее как ряд световых образов, которые следуют один за другим.

Вот таким образом построены литургические гимны, большие и малые. Прежде всякого разбора и анализа они захватывают наше внимание своей красотой. Для того чтобы понять всё, что в них упомянуто, требуется огромный комментарий. Но обычно мы, прихожане храма, не зная и необязательно опознавая все эти связи и отсылки, по-своему понимаем их. Есть такой  особый навык понимания, который дается не изучением грамматики, не учебниками и справочниками, а большой привычкой. Принято думать, что литургические гимны (да и всё церковнославянское богослужение) совсем непонятны современному человеку. Может быть, статистически это так. Но навык глубокого внимания, которому учит молитва и долгое, постоянное общение с этими словами, открывают другую сердечно-умную возможность понять их.

 

Автор текста Ольга Седакова